Взгляд через объектив на ужас и смерть

[mari_1261]

Интервью Романа Каплуна с фотографом, документировавшим последствия бойни. Текст интервью под катом, здесь приведу только несколько отрывков.

Спецподразделение Нухба – это профессиональные убийцы, и жители Газы в тапочках, которые пришли страшно мародёрствовать, которые пока весь день шли бои, выносили из домов всё, включая холодильники.

И, наверное, самая страшная картинка – это были завтраки на столе. Ну, не самое, но вот страшное. То есть ты приходишь в квартиру, в которой уже 7, 8, 10 дней никого нет. А там завтрак на столе. То есть люди готовились завтракать.

И когда ты начал идти по матрасу, ты понял, что ты идёшь по скелету...

... просеиватели это такое народное слово, сленговое, которое дали люди между собой. Государство обратилось к институту археологии, позвали археологов для того, чтобы просеивать вот этот весь пепел, по которому мы ходили, снимали, потому что начали понимать, что там полностью сожжённые люди, по которым почти невозможно найти ДНК. То есть всё выгорело в пыль, грубо говоря. И ребята вот эти точно так же, как они на раскопках работают с этими ситами, брали вот этот пепел, вот эти камешки, вот это всё просеивали.

Речь о серии документальных фильмов, которые сняли ребята из организации ОТЭФ во главе с Романом Каплуном.

Фильм будет посвящён работе фотографов. Он называется «Вслед за чёрными ангелами» Зака.

Зака – это такая организация, которая приезжает на место терактов, там собирает тела и останки погибших. И вот вслед за ними туда были вызваны профессиональные фотографы, которые должны были всё это документировать. Вот один из этих фотографов, его зовут Эдуард Штерн, он стал героем этого фильма. И с ним ребята беседовали.

На домах были метки.

То, что ещё Зака не увидела.

У них просто не выдержала у половины психика.

Были дома, которые выгорели целиком

— Как ты оказался в этой команде? Кто тебя нанял?

Какие стояли задачи и сколько времени вы там в реале провели?

— Конкретно я не считал, но больше 3х недель.

Ко мне обратились сразу из двух инстанций. Одну я могу назвать, вторую не очень. Это Мисрада Бетохон. Министерство обороны.

Нужно было фиксировать все зверства, которые произошли. Для чего? Для будущих судов. Фиксирование: дом за домом, место за местом, преступление за преступлением, то есть фотограф и видеограф шли в команде. Было таких шесть команд, некоторые дни было восемь команд по два человека. Заходили в дом, в котором всё происходило, и фиксировали. Фиксировали всё, начиная с самого начала. И ты, когда идёшь, ты видишь весь рассказ. Ты фиксируешь рассказ. То есть вот входная дверь, которая проломленная, вот пули.

— Ты сказал в армии есть фотографы, молодые ребята. А почему они этого не делали? Их не хватило, надо было больше народу или почему к тебе обратились ещё?

— Человек из госбезопасности сказал простую вещь.

Это молодые ребята. То есть это срочники, как правило, парни, девушки, прекрасные ребята, которые вдруг попали снимать, ну, сказать фильмы ужасов, это мягко сказать. У них просто не выдержала у половины психика.

Я знаю, что несколько до сих пор не могут прийти в себя.

Я потом пару месяцев вообще не спал. Сейчас стал спать чуть-чуть больше, но это возвращается.

— Вот после седьмого через сколько там оказался?

— Это где-то неделя.

— Через неделю ты был там?

— Да. Зака работала, убирали тела.

— Зака – это служба, которая занимается телами, да, как правильно сказать по

по-русски?

— Их называют чёрные ангелы в народе. Они занимаются телами. То есть в первую очередь по религии, если произошёл теракт, например, надо собрать до последней капли еврейскую частичку. Не только еврейскую, они собирают и террористов тоже в воде. Но еврейская кровь должна быть собрана до последней капли, и похоронена, и убрана.

И первые ребята, которые туда зашли, это Зака. Они зашли с войсками.

У меня там было четыре человека, которых я туда привёл и с которыми мы от начала до конца практически это выдержали.

— Ты мог вообще представить, с чем тебе предстоит столкнуться, когда ты на это соглашался?

— Нет, нет.

— Ты об этом даже не думал?

— Нет, нет. Я не думал, насколько это ужасно.

— С каких мест вы начали работу?

— Кибуц Беэри. С первых домов, самых страшных. Мы пришли в кибуц Беэри снимать. Ну, нам дали бронники, каски. Перестрелки и всё ещё продолжалось. То есть линия простреливалась. И реально бульдозеры армейские при нас за забором накатывали земляную стенку. Чтобы не было прямого попадания, потому что от террористов могли ещё долететь пули.

И были миномётные обстрелы, они были постоянные, поэтому первые команды, что мы получили: не геройствуйте, ребята. Сейчас будет сирена, но она вам не особенно поможет. У вас есть 7 минут, но не надо быть героями. Вот где стоишь, там и падай.

Мы приезжали не в кибуц, а на определённый перекрёсток. С этого определённого перекрёстка мы пересаживались на четыре-пять машин, машины госбезопасности. Спереди был армейский джип, сзади армейский джип. Та самая страшная дорога смерти, где все вот эти обожжённые машины, тела, мирные машины, которые были расстреляны.

— И по сколько часов вы этим занимались? Или это вообще 24х7?

— Нет, это не было 24х7, так как мы всё-таки гражданские люди, даже несмотря на то, что у многих из нас есть допуск к съёмкам секретки. Встречались на этом перекрёстке в 5:30. И мы там были до наступления темноты. За час до темноты ребята из госбезопасности Мисра Бетохон просили нас выехать. Пару раз не успели выехать.

— Что это значит?

— Ну как раз мы выезжали, все сели в машины, и эти придурки начали обстрел кибуца. В первые же дни ещё сильные, массовые обстрелы были. И мы ждали, пока не прекратится обстрел, потому что дорога-то она самая

обстреливаемая получалось, ты понимаешь? То есть в кибуце оно более безопасно, тут и люди, и бомбоубежища, и всё. А остаться в машине, в поле, знаешь… давай быть реалистами. Все эти поля возле кибуцев у них были хорошо пристрелянные уже.

Спецподразделение Нухба – это профессиональные убийцы, и жители Газы в тапочках, которые пришли страшно мародёрствовать, которые пока весь день

шли бои, выносили из домов всё, включая холодильники.

Были дома, где на столах лежало всё. То есть вот это самые страшные были дома. Ты знаешь, что такое кибуц? Кибуц – это колхоз образно. В кибуцах люди

чаще встают очень рано. И, наверное, самая страшная картинка – это были завтраки на столе. Ну, не самое, но вот страшное. То есть ты приходишь в квартиру, в которой уже 7, 8, 10 дней никого нет. А там завтрак на столе.

То есть люди готовились завтракать. Кто-то спал, кто-то готовился

завтракать, да? И в эти дома врывались. То есть дом за домом ты видишь разную ситуацию.

Мы подходили к дому, мы фотографировали, сначала делали внешний осмотр, просто как судмедэксперт, шаг за шагом, внимательно, не пропуская.

Вот тут ты видишь, что стрельнули из RPG прямо в салон.

Потом ты заходишь в квартиру, ты видишь, что весь этот салон выгорел. Ты видишь, кто погиб там, если это видно. Ты идёшь дальше по квартире. Были такие дома, где люди просидели 7-8-9 часов, обороняясь, держа дверь изнутри, и выжили. Потом пришли наши на следующий день и людей вывезли.

Были дома, которые выгорели целиком с людьми. Приходили соседи и свидетельствовали: «в этом доме было пять человек, а в этом было три». Кибуцники знают друг друга все поколения.

В одном кибуце старикам повезло. Тем, которые ещё детьми были в гетто во время Второй мировой войны, они как раз были за границей — отмечалась годовщина Холокоста. Они вернулись на следующий день и через день, а те, кто не поехали, они все погибли.

— Сколько домов ты обошёл?

— Я не скажу тебе на память, поэтому я не буду тебя обманывать. Очень много. Сотни.

— Что тебе приходилось видеть? К чему ты точно не был готов, если можешь поделиться такими историями.

— На домах были метки от Заки: где были убитые, где забраны тела, а где была зачищена кровь, где нет, ну, особые метки, которые мы должны были знать, то есть там красный кружок, жёлтый кружок, чёрный кружок, как это ни цинично. Кто-то потом говорит: «А как это кружками людей обозначать?» Ну, как-то надо обозначать.

И ты идёшь, снимаешь, снимаешь, снимаешь, ты должен зайти в следующую комнату, и ты не можешь в неё зайти.

Потому что дверь выгорела полностью. Она в каком плане выгорела? Вот эта дверь из бетона. Они её так и не смогли открыть. Они подожгли комнату бомбоубежища. А свидетельствовать тебе надо. И ты, когда обходишь дом, понимаешь, что стрельнули (я не спец) RGB или гранаты забросили. То есть что-то произошло, что они открыли вот это окно бронированное, то есть там оно выжженное, и ты должен был по лесенке залезть через это окно туда внутрь, сфотографировать обожжённые матрасы, обожжённую спальню. И когда ты начал идти по матрасу, ты понял, что ты идёшь по скелету. Ну, мы позвали Заку. И ты понимаешь дальше…

— Я правильно понимаю, то есть это то, что ещё Зака не увидела, это вами было обнаружено?

— Да. И тогда ты понимаешь, что статистика меняется, что это уже не выкраденный человек, как считали. То есть первые-то дни не было точной информации…

И я думаю, ты слышал, да, и многие слышали. Потом пришла группа — просеиватели. Эта группа пришла при нас уже, когда мы там были почти 4-5 дней. Ну, не скажу тебе точный день.

— Давай просто поясним для тех, кто не в курсе, что такое просеиватели.

— ну, просеиватели это такое народное слово, сленговое, которое дали люди между собой. Государство обратилось к институту археологии, позвали археологов для того, чтобы просеивать вот этот весь пепел, по которому мы ходили, снимали, потому что начали понимать, что там полностью сожжённые люди, по которым почти невозможно найти ДНК. То есть всё выгорело в пыль, грубо говоря. И ребята вот эти точно так же, как они на раскопках работают с этими ситами, брали вот этот пепел, вот эти камешки, вот это всё просеивали. У кого-то нашли импланты. То есть их задача найти хоть что-то для того, чтобы найти ДНК. Когда ты находил имплант, то по импланту можно найти. У нас импланты приходят от четырёх-пяти фирм. Врачи в теме, понимают. Находили микроостатки костей. И по этим микроостаткам сожжённых костей пытались достать ДНК.

Мы пришли с одним мужчиной, мы подходим к дому фотографировать, а он

говорит: "Подождите, можно я зайду первый?" Он как раз только приехал в первый раз увидеть дом. Он зашёл первый, потом позвал нас и сказал: "А тут был салон, а тут был штаб, а тут вот мы прятались, а вот тут в салоне у нас сидели террористы полдня, потому что мы прятались за дверью, держа, и я всё время их слышал". А он в совершенстве владеет арабским, потому что он 25 лет с ними, и семьи их он знал и возил им деньги, и помогал им, и возил их детей и слышал голоса, тех самых, кто их туда привёл и рассказывал, кто в

каком доме жил, тех, которые у них работали. Хороший Ахмед, хорошая Сулейма, хорошие те, которые конкретно приводили убивать тех, у которых они работали. Вот те, которые работали в этих кибуцах, хорошие, хорошие арабы. Они Нухбе передавали информацию, где живут ребята, которые — самооборона. В каждом кибуце есть самооборона. Бойцы Нухбы сначала шли к ним, потому что они могли оказать сопротивление.

Мы поднялись в дом, там ты можешь видеть всё. То есть где боец самообороны отстреливался. То есть вот ты можешь просто всё видеть. Отстреливался он из детской комнаты, со второго этажа, потому что вырвана сетка от комаров наружу. Ты видишь прямо на доме напротив пули, это он оборонялся. Потом бой перешёл вниз в салон, и на входе в квартиру его убили, там ты всё видишь. Но шли целенаправленно в дома, где были бойцы самообороны, те, кто сопротивление мог оказать.

В Кибуцах всегда есть штаб. Главное – это столовая, библиотека, всё такое, а-ля дом культуры. Ребята, которые с этого кибуца, они бежали туда. Почему туда? Потому что там были каски, там были бронежилеты. Мы в нескольких кибуцах зашли в эти комнаты самообороны. И в дальних комнатах все эти бронежилеты на своём месте, они их не успели взять.

— У тебя были мысли оставить это дело в какой-то момент, больше не приезжать фотографировать, фиксировать?

— Да.

— На какой день это случилось?

— На второй, третий, когда были самые страшные дома, куда я заходил.

— Как ты переборол себя? Почему ты дальше пошёл?

— Не знаю.

— Ты мог отказаться.

— Да, да. А нам каждый день говорили одно и то же. Даже утром, когда

мы приезжали на вот этот перекрёсток, два энных товарища в гражданке говорили: «Ребята, вы можете не ехать». Если вам там станет нехорошо и тому

подобное, вы можете прийти. Всегда же эти машины, штаб, вы можете прийти, сесть и дальше просто не продолжать. Но лучше, если вы видите, что вам плохо и тяжело, сделайте это сейчас. Никто вас не обвинит.

Разбивались парами команды.

— То есть вы ходили по двое.

—  Фото и видео, да. И было такое, что кто-то из пары выпадает именно вот по этим соображениям. Не выдерживают. Да.

Физически было очень тяжело. Ты весь день в бронежилете, в каске. То есть, ну, как бы ты понимаешь, это физически, да, очень тяжело, но это морально тяжелее, чем физически. Морально это всегда тяжелее, чем

физически.

— Ты считал, сколько ты кадров сделал, вот ты конкретно?

— Я не могу тебе это сказать по одной простой причине. Не потому, что я не

хочу сказать. Очень многие дни мы снимали, я не смотрел в конце. Утром ты получаешь карточки, карты памяти, которые при тебе открывают новые, запечатанные. Ты снимаешь, и вечером с твоим именем её у тебя забирают и запечатывают в конверт.

— А, то есть ты не брал с собой, не мог там скопировать?

— Не, это важно. То есть в конце дня извлекали энные люди. Даже военные, которые подходили к нам, не имели права некоторые вещи видеть, которые видели мы.

— А ты подписывал какие-то документы, неразглашения или ещё что-то?

— Да.

— А если ты можешь сказать, хотя бы про что?

— Давай пропустим.

— Давай пропустим. О'кей.

У нас же демократия. У нас все в Кнесете, и арабы присутствуют. Вот

непосредственно представители арабов, они приезжали из Кнесета на места трагедии. Ты это видел?

— Да. Случайно, кстати, видел.

— Как они себя вели?

— Ты знаешь, я его видел, и он ходил там в шоке. Я не буду говорить, что он там ходил, улыбался. Он ходил в шоке. Он не понтовался, он ходил в шоке. Он интересовался, он ходил к солдатам, спрашивал.

Он был очень удручён. У него, опять же, все его помощники тоже, то

есть двуязычные, трёхъязычные, и они были шокированы.

Ну и кстати, вот что из того, что мы снимали, не только мы, то есть фильм, большой, который нельзя показывать, или фильм, который до сих пор хранится вообще в закрытых информациях, но показывали куски в Кнесете.

Вот этих полностью выжженных домов, там, где убили детей, выжженные детские комнаты полностью, то есть детские комнаты, где просто

заходили и кидали гранату в спальню детскую. Если бы в первые дни мы начали показывать все эти сожжённые комнаты детские,

может быть, мы бы больше достучались.

— Вот ты считаешь, надо было это делать в общественность мировую, которая в это всё не верит?

— Да. Да. Даже этот закрытый фильм, который никто не видел, это 50%, там самое страшное всё равно вырезано.

—Я на самом деле видел отрывок из этого фильма. Ну было дело, мне

показали. Невозможно до конца досмотреть, тем более там были сцены с нагрудных вот этих камер террористов. Там жуткие кадры, которые по сети не

ходят просто так.

И всё-таки вот этот спор о том, надо ли мировой общественности показать вот этот фильм общедоступный.

— Да,

— Это как-то, ты думаешь, повлияло бы? Я

думаю, если бы половина здравомыслящих людей, которые кричат от реки до моря, ну, среди них есть 50% просто крикунов, как в толпе. Если бы кто-то из них всё-таки вечером сел, кто-то за пивом, кто-то за своим косяком, неважно кто, вот эта прогрессивная европейская молодёжь, что-то бы в ней ёкнуло и она бы ещё села посмотреть, из них бы ещё 25% бы переосмыслило ситуацию и начало бы по-другому смотреть. И это бы всё равно дало своё зерно. Но мы не показываем это.