«Это не война религий. Это война абсолютного зла с абсолютным добром...»

[mari_1261]

Интервью Романа Каплуна с Вадимом Бенковичем, врачом больницы Сорока.

Доктор Вадим Бенкович, заведующий ортопедическим отделением университетского медицинского центра «Сорока».

На стоянке рядом с приёмным покоем стояли машины, изрешечённые пулями, из которых стекала кровь.

Чтобы объяснить масштабы трагедии: в национальной литературе описаны случаи массового поступления пациентов. Самый близкий — марафон в Бостоне, где было 215 раненых одномоментно, распределённых в четыре крупные больницы. Но первые 700 раненых, поступивших в «Сороку», сравнить было не с чем.

Это не был бой. Это было желание убить через мучение как можно больше людей. Было очевидно: над ними издевались, их мучили и расстреливали в упор, зачастую уже лежавших, раненых.

В одной комнате мы пытались спасти молодого парня, которому отстрелили ногу — фактически огнестрельная ампутация. В параллельной комнате ампутировали ногу его невесте. Потом они поженились ... это были ребята с фестиваля.

Я не знал, что по дорогам ездят террористы и просто отстреливают людей.

Я знал семью, которая просидела в комнате безопасности 24 часа, пытаясь обороняться. В них стреляли через железные двери, убили отца семейства — он умер на глазах у трёх детей. В конце концов мать, от отчаяния, вытолкнула их через бронированное окно, сама вылезла, и они убежали навстречу неизвестности. А отец остался. Он умер на глазах у детей.

Есть семьи, о которых никто не расскажет — потому что не осталось свидетелей.

... мальчик 14 лет с ранениями в живот и ногу... Родители легли на него, прикрыли собой. Оба погибли. А он восемь часов лежал под их телами. Он пытался связаться с родственниками по телефону, но те сначала не поверили. Думали, что это шутка или розыгрыш.

Люди, которые жили на границе с Газой, часто с оптимизмом относились к арабо-израильским отношениям. Многие помогали жителям Газы, возили их на лечение. Для них это был особенно тяжёлый удар.

После террористов в кибуцы пришли так называемые «жители в тапочках» — люди, которые годами работали там, получали зарплату, были прикормлены. Они знали дома, адреса, где хранится оружие, где штаб самообороны. Именно они стали наводчиками.

Приехали коллеги из других больниц, пенсионеры, даже те, кто был на стажировках за границей. Один мой коллега из Торонто сказал: «Если я не нужен как врач, буду санитаром».

Те, кто выжил, рассказывают: это была охота. За ними ездили, гонялись, отыскивали в канавах тех, кто пытался доползти. Люди прятались под машинами, в укрытиях на автобусных остановках — туда закидывали гранаты...

Я вырос на историях о погромах. Мой дед рассказывал о погромах на Украине в начале прошлого века. Моя бабушка — о семье, уничтоженной фашистами в Чернигове. Я вырос на этих историях, на литературе, которая попадалась любому советскому мальчику. И я уверен: то, что делали мои дети, — они воевали против нацизма, против фашизма, который дошёл до наших времён. Это абсолютное зло.

В «Сороке» погибло два врача... Они не искали войны, лечили всех — и детей из Газы, которых привозили к нам, и пострадавших от аварий. Эти врачи, оказывавшие помощь, были застрелены теми же людьми, которым помогали. Это настоящее зло. Зло в абсолютном выражении.

В моём отделении работают врачи — израильские арабы, из Негева, с Севера. Все они работали 7 октября. Среди них есть верующие, исповедующие ислам. Все они подчеркнули: это не ислам, это не мы. Это другие люди.

Это не война религий. Это война добра и зла. Абсолютного зла с абсолютным добром.